На кухне пахло чесноком и подгоревшим маслом.
Антон стоял у плиты в трусах и растянутой футболке с логотипом конференции двухлетней давности. Сковорода шипела. Лук — порезанный крупно, как он любил, — золотился, подгорая с одного края. Он это видел, но не переворачивал. Пил пиво из банки и смотрел как подгорает.
Из коридора — топот. Мишка. Три года. Голый, мокрый, в одном памперсе промчался мимо кухни в комнату. За ним — Варя, десять лет, с полотенцем в руках.
— Мишка! Стой! Мама сказала вытереться!
— Неть!
— Миша!
Хлопанье босых ног по паркету. Визг, смех, грохот — что-то упало в комнате. Антон отпил пиво. Не обернулся. Лук горел.
Он снял сковороду. Выложил лук на тарелку — поверх нарезанных помидоров, полил маслом. Посолил. Это не было блюдом — это было то, что он делал, когда лень. Помидоры, лук, масло, соль. Алиса называла это — «мужская кухня». Без упрёка, просто — определение.
Достал ещё банку из холодильника, открыл, пена — чуть выплеснулась на пальцы. Слизал и облокотился о столешницу. Из комнаты — уже тише. Варя поймала Мишку. Или сдалась.
Квартира — двушка, панель, кухня — девять метров, окно во двор, детская площадка, тополя, девятиэтажка напротив. Обычное. Всё — обычное. Конец марта, темнело еще рановато. За окном — фонари, жёлтые, мокрые, — и мелкий дождь. Всю неделю — дождь.
Антон услышал, голоса из ванной. Алисин, ровный, терпеливый, и Мишкин — капризное нытьё на одной ноте. Значит — Варя приволокла назад сбежавшего Мишку.
Обычный вторник. Один из тысячи.
Антон взял тарелку и пиво и сел за стол. Помидоры — водянистые, зимние, лук — горелый с одной стороны, сырой с другой. Нормально. Телефон — на столе — экран погас, и он не включал. Жевал и смотрел в окно. На дождь, на фонари.
Шаги. Алиса вошла в кухню. Босая. Домашние штаны — серые, широкие, с пузырями на коленях. Майка — чёрная, безразмерная, Антонова, из той же категории что его футболка — из прошлой жизни. Волосы — собраны наверх, кое-как, заколкой, пряди — выбивались. Лицо — без макияжа, чуть бледное. Синяки под глазами — Мишкины ночные просыпания, третью неделю.
Но все равно красивая, Антон это знал. Не думал — знал. Как знают, что стена белая или что пол — внизу. Не замечал уже. Или — замечал — но — мельком, как знакомую картину на стене.
Она открыла холодильник. Постояла. Закрыла. Открыла снова. Достала йогурт. Детский, Мишкин, с зайцем на упаковке. Содрала крышку и стала аккуратно есть чайной ложечкой — стоя, у холодильника.
— Мишка уснул? — спросил Антон.
— Почти. Варька читает ему.
— Что?
— Груффало. Третий раз за вечер.
— Ему не надоело?
— Ему не надоело. Ей — надоело.
Алиса доела йогурт. Бросила стаканчик в ведро. Облизала ложку и посмотрела на его тарелку.
— Это что?
— Салат.
— Это не салат.
— Помидоры и лук. Это — салат.
— Лук горелый.
— Это карамелизация.
Она фыркнула. Тихо, одним носом. Почти улыбка. Антон — поймал и не подал виду. Двенадцать лет — он знал все её звуки. Этот — хороший. Этот — значил: день был тяжёлый, но — ничего, живём.
Алиса вымыла ложку, вытерла руки о штаны. Посмотрела на Антона — мимоходом, проходя рядом и положила руку ему на затылок. На секунду, тёплая ладонь на коротких волосах. Провела — вниз, по шее — и убрала. Не останавливаясь. Проходя мимо. Мелкий, ежедневный, ничего не значащий жест и всё значащий.
Ушла в комнату.
Антон допил пиво. Смял банку, встал, бросил в ведро в шкафчике под мойкой. Помыл тарелку и сковороду. Протёр стол — губкой, мокрой, пахнущей кислым. Выключил свет на кухне.
В комнате — Варя в своём углу, за шторкой, которую повесили потому, что своей комнаты у неё не было. Света из-за шторки не видно. Уснула. Или телефон — под одеялом.
Мишка — в детской кроватке, боком, рот открыт, одеяло — на полу. Антон поднял одеяло и накрыл. Мишка — не проснулся. Пах — молоком, памперсом, и чем-то тёплым, сдобным, своим. Осторожно прикрыл дверь.
В большой комнате большой выдвижной диван. Алиса уже легла, ноги под пледом, спина к подушкам. Наушники и телефон в руках. Экран — светился. Антон видел — мельком, проходя — видео. Мужчина за столом. Говорит. Какой-то канал. Аналитика, политика, — он не вникал. Её мир. Каждый вечер — одно и то же. Дети уснули — наушники, экран — и она уходила. Не из комнаты — из него. Не зло, не специально. Просто — уходила.  В голову, в наушники, в чужой голос. Отдыхала от всего.
Антон лёг рядом. Со своей стороны. Свой телефон. Новости, потом чат рабочий, потом — ничего. Экран потух. Он лежал и слушал — тишину и не-тишину. Мишка — сопел за стеной. Дождь по стеклу. И — если тихо, совсем тихо — из её наушников голос. Мужской. Неразборчивый. Бубнящий. Мягкий.
Антон повернул голову. Посмотрел на Алису. Она — не видела. Смотрела в экран. Лицо — освещённое голубым. Глаза — внимательные, сосредоточенные. Иногда — хмурилась. Иногда — чуть кивала. Один раз тихо сказала в пустоту — «ну да, конечно», и Антон не понял, это ему или — туда, в наушники.
Повернулся на другой бок, спиной к ней. Закрыл глаза.
— Спокойной, — сказал он.
— Угу, — сказала она. Не отрывая глаз от экрана.
Через десять минут он спал.
Алиса — нет. Смотрела. Головин сегодня разбирал бюджетное правило. Цифры, графики, логика — жёсткая, выстроенная. Он говорил — спокойно, без надрыва, без популизма — как объясняют взрослым людям взрослые вещи. Не орал, не стучал кулаком, не кидал лозунги. Просто — раскладывал. Шаг за шагом. А — следовательно — Б. Б — следовательно — В. И вы сами видите.
Она любила это. Именно это. Когда — не кричат. Когда — думают. Когда можно проследить ход мысли от начала до конца и в конце сказать — да, логично. Среди десятков каналов, которые она перепробовала — орущих, кликбейтных, истеричных — Головин был единственным, после которого в голове — не каша, а порядок.
Он закончил про бюджет. Перешёл к вопросам из чата. Отвечал — неторопливо, иногда щурился, иногда качал головой — «нет, это так не работает, давайте разберёмся». Один вопрос был глупый — про заговор банков — и Головин не высмеял, не отмахнулся. Объяснил. Терпеливо. Как — преподаватель, которому не лень.
Алиса усмехнулась. Тихо, в плед на коленях.
Видео закончилось. Она проверила — следующий выпуск уже завтра, странно раньше реже были. Поставила уведомление, как ставила каждый раз. Пролистала комментарии — привычка — нашла пару толковых, кивнула мысленно. Много мусора. Один написал — «Головин единственный кто разговаривает с нами как с людьми». Она подумала — да. Точно.
Погасила экран, сняла наушники. Положила телефон на тумбочку.
Легла и натянула плед. Повернулась к Антону — к его спине, к знакомой лопатке, торчащей из-под одеяла. Закрыла глаза.
Тихо. Дождь по стеклу. Мишка сопит за стенкой. Антон — дышит ровно, глубоко.
Она лежала и думала про бюджетное правило. Про цифры. Про логику. Мысли — сворачивались, путались, уходили в сон.
Последнее — уже на грани, уже засыпая — не мысль. Ощущение. Голос. Мягкий, уверенный. Не слова — тон. Как тёплое что-то. В темноте. На секунду.
Заснула.